Неточные совпадения
Для того, что
шуба не пропустит
тепла и хлебы (квашни) не остынут, а заслонка пропустит
тепло наружу и хлебы остынут.
Оттого, что рукавицы не позволяют
теплу из руки перейти в воду, а жесть пропускает
тепло из рук в воду. Железо и жесть пропускают
тепло и холод, а
шуба и дерево не пропускают. От этого железо, жесть, медь и всякий металл [Металлы: золото, серебро, медь, железо, олово, ртуть и другие. (Примеч. Л. Н. Толстого.)] разогреваются на солнце сильнее дерева, шерсти, бумаги и скорее остывают. От этого-то в холода одеваются в меха, шерсть и во все, что не пропускает
тепла.
— Как ваша деревня прозывается, стари́нушка? — спросил Никифор Захарыч, войдя в избу и снимая с себя промерзшую дубленку. Он позамешкался немного, убирая лошадей. Василий Борисыч в это время успел уж скинуть
шубу и залез в
теплое местечко, на полати.
— Две
шубы —
тепло, две хозяйки — добро, — прижимаясь к Лизавете, молвил Василий Борисыч.
Скоро в возке сделалось
тепло и надобно было развязать платок, которым я, сверх
шубы и шапочки, был окутан.
На эти веревки вывешивали для просушки и сбереженья от моли разные платья мужские и женские,
шубы, шерстяные платки,
теплые одеяла, сукна и проч.
Предводитель отряда, напившись
теплого чаю с ромом, ушел в небольшой сенной сарайчик стражника и спал там, укрывшись
теплою медвежьей
шубой с длиннейшими рукавами.
Лекарь велел его при себе в
теплую ванну всадить, а аптекарь сейчас же скатал гуттаперчевую пилюлю и сам в рот ему всунул, а потом оба вместе взялись и положили на перину и сверху
шубой покрыли и оставили потеть, а чтобы ему никто не мешал, по всему посольству приказ дан, чтобы никто чихать не смел.
Где же взять и
шубу, и пимы, и зимнюю шапку, и
теплые варежки Тараску? Отнятый казенный хлеб привел Мавру в молчаливое отчаяние. Вот в такую минуту Наташка и обратилась за советом к Аннушке, как избыть беду. Аннушка всегда жалела Наташку и долго качала головой, а потом и придумала.
Она недавно еще отослала в монастырь две
теплых бараньи
шубы и деньги с письмом к отцу Памфилию, прося его облегчить по возможности участь обоих слепцов.
Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный, невольный крик погоревшей Коробочки. Всё хлынуло к выходу. Не стану описывать давки в передней при разборе
шуб, платков и салопов, визга испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но не удивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без
теплой одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою в дверях.
Еще в Земле Войска Донского переменили сани на телегу; а за Ставрополем уже стало так
тепло, что Оленин ехал без
шубы.
Отъезжавшему казалось
тепло, жарко от
шубы. Он сел на дно саней, распахнулся, и ямская взъерошенная тройка потащилась из темной улицы в улицу мимо каких-то невиданных им домов. Оленину казалось, что только отъезжающие ездят по этим улицам. Кругом было темно, безмолвно, уныло, а в душе было так полно воспоминаний, любви, сожалений и приятных давивших слез…
Гуров был москвич, вернулся он в Москву в хороший, морозный день, и когда надел
шубу и
теплые перчатки и прошелся по Петровке, и когда в субботу вечером услышал звон колоколов, то недавняя поездка и места, в которых он был, утеряли для него все очарование.
С замиранием сердца она въехала в свой двор и позвонила у двери. Ей отворила незнакомая горничная, полная, заспанная, в
теплой ватной кофте. Идя по лестнице, Юлия вспомнила, как здесь объяснялся ей в любви Лаптев, но теперь лестница была немытая, вся в следах. Наверху, в холодном коридоре, ожидали больные в
шубах. И почему-то сердце у нее сильно билось, и она едва шла от волнения.
Когда он надевал
шубу, то был будто ошеломлен, и лицо его выражало боль. Лаптев уже не чувствовал гнева; он испугался, и в то же время ему стало жаль Федора, и та
теплая, хорошая любовь к брату, которая, казалось, погасла в нем в эти три года, теперь проснулась в его груди, и он почувствовал сильное желание выразить эту любовь.
На этот раз Порфирий Владимирыч серьезно обиделся и замолчал. Долго ходили они рядом взад и вперед по столовой. Аннинька зевала, Порфирий Владимирыч в каждом углу крестился. Наконец доложили, что поданы лошади, и началась обычная комедия родственных проводов. Головлев надел
шубу, вышел на крыльцо, расцеловался с Аннинькой, кричал на людей: ноги-то! ноги-то
теплее закутывайте! или кутййки-то! кутейки-то взяли ли? ах, не забыть бы! — и крестил при этом воздух.
— Та-ак… — Мужчина усмехнулся. — Берите, товарищ! Ему в тюрьме и без
шубы будет
тепло.
— Ну, товарищ, чего ж вы? Берите, нечего думать.
Шуба теплая, буржуйская. Великолепно будет греть и пролетарское тело!
Счастлив хоть одним был он, что его Лиске живется хорошо, только никак не мог в толк взять, кто такой добрый человек нашелся, что устроил собачью богадельню, и почему на эти деньги (а стоит, чай, немало содержать псов-то) не сделали хоть ночлежного угла для голодных и холодных людей, еще более бесприютных и несчастных, чем собаки (потому собака в
шубе, — ей и на снегу
тепло). Немало он подивился этому.
Выпущенная по красному зверю Аксинья Тимофеевна шла верхним чутьем и работала как нельзя лучше; заложенная
шуба тоже служила Юлии не хуже, как Кречинскому его бычок, и
тепло прогревала бесхитростное сердце Долинского. Юлия Азовцова, обозрев поле сражения и сообразив силу своей тактики и орудий с шаткой позицией атакованного неприятеля, совершенно успокоились. Теперь она не сомневалась, что, как по нотам, разыграет всю свою хитро скомпонованную пьесу.
Чуждые люди, чуждая природа, жалкая культура — все это, брат, не так легко, как гулять по Невскому в
шубе, под ручку с Надеждой Федоровной и мечтать о
теплых краях.
Со свечой в руке взошла Наталья Сергевна в маленькую комнату, где лежала Ольга; стены озарились, увешанные платьями и
шубами, и тень от толстой госпожи упала на столик, покрытый пестрым платком; в этой комнате протекала половина жизни молодой девушки, прекрасной, пылкой… здесь ей снились часто молодые мужчины, стройные, ласковые, снились большие города с каменными домами и златоглавыми церквями; — здесь, когда зимой шумела мятелица и снег белыми клоками упадал на тусклое окно и собирался перед ним в высокий сугроб, она любила смотреть, завернутая в
теплую шубейку, на белые степи, серое небо и ветлы, обвешанные инеем и колеблемые взад и вперед; и тайные, неизъяснимые желания, какие бывают у девушки в семнадцать лет, волновали кровь ее; и досада заставляла плакать; вырывала иголку из рук.
Одна нога начала у меня зябнуть, и, когда я поворачивался, чтобы лучше закрыться, снег, насыпавшийся на воротник и шапку, проскакивал за шею и заставлял меня вздрагивать; но мне было вообще еще
тепло в обогретой
шубе, и дремота клонила меня.
В седьмом часу вечера я, напившись чаю, выехал со станции, которой названия уже не помню, но помню, где-то в Земле Войска Донского, около Новочеркасска. Было уже темно, когда я, закутавшись в
шубу и полость, рядом с Алешкой уселся в сани. За станционным домом казалось
тепло и тихо. Хотя снегу не было сверху, над головой не виднелось ни одной звездочки, и небо казалось чрезвычайно низким и черным сравнительно с чистой снежной равниной, расстилавшейся впереди нас.
По-прежнему капельдинеры штрафуют меня за мою
шубу на двугривенный, хотя в ношении
теплого платья зимою нет ничего предосудительного.
Я лежал в
теплой комнате под
шубами, ничего не ел явно, а всеми возможными явствами, при секретном содействии бабуси, маменька меня упитывали.
Василию Андреичу в своих двух
шубах было совсем
тепло, особенно после того, как он повозился в сугробе; но мороз пробежал у него по спине, когда он понял, что действительно надо ночевать здесь. Чтобы успокоиться, он сел в сани и стал доставать папиросы и спички.
Ему было
тепло снизу от Никиты,
тепло и сверху от
шубы; только руки, которыми он придерживал полы
шубы по бокам Никиты, и ноги, с которых ветер беспрестанно сворачивал
шубу, начинали зябнуть. Особенно зябла правая рука без перчатки. Но он не думал ни о своих ногах, ни о руках, а думал только о том, как бы отогреть лежащего под собой мужика.
Выгребши снег, Василий Андреич поспешно распоясался, расправил
шубу и, толкнув Никиту, лег на него, покрывая его не только своей
шубой, но и всем своим
теплым, разгоряченным телом.
Марфа Андревна велела показать себе недоношенного внука, взглянула на него, покачала сомнительно головой и потребовала себе из своей большой кладовой давно не употребляющуюся кармазинную бархатную шубку на заячьем меху. Ребенка смазали
теплым лампадным маслом и всунули в нагретый рукав этой шубки, а самую
шубу положили в угол
теплой лежанки, у которой стояла кровать Марфы Андревны. Здесь младенец должен был дозреть.
В огромных волчьих
шубах и прямых
теплых картузах, седобородые, тучные и важные, сидят лавочники, все эти жестокие Модесты Никанорычи и Доремидонты Никифорычи, снаружи своих лавок, на крылечках, тянут из блюдечка жидкий чай и играют в шашки, в поддавки.
Высоко вскидывая передние ноги, круто согнув шею, мимо меня плывет лошадь — большая, серая в темных пятнах; сверкает злой, налитый кровью глаз. На козлах, туго натянув вожжи, сидит Егор, прямой, точно вырезанный из дерева; в пролетке развалился хозяин, одетый в тяжелую лисью
шубу, хотя и
тепло.
Курицын. Эх, брат! Бей
шубу, будет
теплее, а жену — будет умнее.
Дав слово вскорости повторить свое посещение, гости наконец удалились; приветливые взоры Эмеренции сопровождали их до самой столовой, а Калимон Иваныч вышел даже в переднюю и, посмотрев, как проворный слуга Бориса Андреича закутал господ в
шубы, навязал им шарфы и натянул на их ноги
теплые сапоги, вернулся в свой кабинет и немедленно заснул, между тем как Поленька, пристыженная своею матерью, ушла к себе наверх, а две безмолвные женские личности, одна в чепце, другая в темном платочке, поздравляли Эмеренцию с новой победой.
Пока внизу в передней снимали
шубы и валенки, наверху играли на рояле «Un petit verre de Cliquot» и было слышно, как дети топали ногами. На приезжих сразу пахнуло
теплом, запахом старых барских покоев, где, какая бы ни была погода снаружи, живется так
тепло, чисто, удобно.
Принужденность положения в дороге,
шубы, платки и
теплая обувь наводили на них тоску, так что им делалось и тошно и дурно.
Дело стояло еще за тем, что у Керасивны не было такой
теплой и просторной
шубы, чтобы везти дитя до Перегуд, а день был очень студеный — настоящее «варварское время», но зато у Дукачихи была чудная
шуба, крытая синею нанкою. Дукач ее достал и отдал без спроса жены Керасивне.
— Пожалуй, что того и жди, — подтверждает он. — Покойный ваш папенька тоже говаривал, как этак с весны
теплая погода начнет: «Ну, говорит, будет вычет; как подует от Николы любезный, так и ходи недели две в
шубах».
«Ах, говорит, душечка, Оленька, как это вы без
теплого платья!» Сейчас долой с своих плеч свою медвежью
шубу, завернул в нее свою миленькую с ручками и с ножками, поднял, как малого ребенка на руки — и в пошевни.
Ростов не слушал солдата. Он смотрел на порхавшие над огнем снежинки и вспоминал русскую зиму с
теплым, светлым домом, пушистою
шубой, быстрыми санями, здоровым телом и со всею любовью и заботою семьи. «И зачем я пошел сюда!» думал он.